Гердт О. Без названия

Ольга Гердт («Газета», 03.03.03)

Не рискну комментировать, насколько интересны пародии Слонимского на «мини-музыку», но после замысловатой увертюры стало понятно, что цитаты, аллюзии и критическое отношение композитора к современности вдохновили и молодого балетмейстера Кирилла Симонова. Того самого, что в «Щелкунчике» с одной стороны сдерживал Шемякин, визуальный ряд которого упаси бог «перекричать», а с другой — Петр Ильич, музыкальной структуре которого надо было соответствовать — хочешь не хочешь, а вставь Вальс снежинок или Дивертисмент кукол. В «Пирлипат» Симонов, взяв музыкальный материал еще никем не интерпретированный, получил возможность доказать, что он не какой-нибудь копиист, парализованный шедеврами балетного Эрмитажа, а художник современный и самостоятельный. Возможность получил, да не воспользовался. Поскольку бросился не столько оригинальные танцы сочинять, сколько пародировать, отсылать и намекать — где на Петипа, где на Баланчина, где на самого себя в «Щелкунчике». И у него хорошие персонажи танцуют что-то классическое или что-то розовое, что до «плохих» — они просто и противно кривляются.

В «Пирлипат» смена сцен напоминает смену блюд. На сцене — тонны колбас и сыров, километры сосисок и спагетти толщиной с бельевую веревку, а малышке Пирлипат пытаются запихнуть в рот пустышку величиной с отбойный молоток. У персонажей выросли носы, мерзкие, как крысиные хвостики. Визуальный ряд настолько плотный, что временами хочется музыку отключить, движения остановить и только рассматривать придумки Шемякина.

Но — неприятно говорить, а надо — театр есть театр. Здесь хорошо бы одно с другим согласовать, от чего-то отказаться и определиться, про что кино и в каком жанре. Хаотичный маскарад, в котором смех раздается, когда папа-король (напомаженный крепыш с накладным пузом) грохается в обморок, увидев урода-дочку, а первые аплодисменты, когда под электронное кваканье у принца вырастает нос, — ни до шоу не дотягивает, ни до балета.

Не удивительно, что в самой трудной роли оказался актёр, который по природе своей не умеет играть «плохих» или «хороших». Дроссельмейер — Антон Адасинский носится теперь среди резвящейся и кривляющейся массовки и просто телом ложится, чтобы увязать смыслы первой части со смыслов второй. И, главное, совершенно не понятно, кто он теперь. В «Щелкунчике» Адасинский не был таким уж белым и пушистым. Горбатый, черный, тихий и быстрый, как паучок, он скорее, заманивал Машу с Щелкунчиком в липкий сладкий Конфитюренбург. Теперь он — чистый дедушка Мороз, воюющий с похитившими Снегурочку крысами на детском утреннике.