Захарян С. Мимолет

Захарян С. «Мимолет»: и пантомима, и балет, и драма // Зеленая лампа (Иркутск). 2001. авг.-сент. С. 12-13. [7 фото].

Вконкурсной программе Пятого фестиваля пантомимы «Мимолет» перед нами прошли девять спектаклей. Вот краткие характеристики спектаклей – в той последовательности, в какой увидели их мы с Ильей Рутбергом, профессором, президентом Российского Совета по пантомиме, председателем жюри «Мимолета».

Открывался фестиваль спектаклем театра «Триада» из Хабаровска «Крысы, или игра призраков» (драматическая сюита для двух бомжей и стаи крыс).

Действие происходит на свалке – простенькой метафоре нескладывающейся, жестокой, уже невозможной жизни. Здесь вместе с крысами устроились двое бродяг; в одном из эпизодов рядом со свалкой побывает на пикнике стая людей, мало от крыс отличающихся. Закончится все тем же, чем начиналось: идти со свалки некуда, жизнь кончилась, бомжи не могут вырваться из крысиной стаи. Скучное малоэстетичное отчаяние: молодые пластичные актеры как бы бравируют своей смелостью в обращении к мерзостям жизни…

И.Р.: «Триада» - серьезный театр, ищущий в движении. Но этот театр, который я знаю переполненным юмором, ироническим взглядом на мир, как бы убоялся этого взгляда. Трагическая ошибка, противоречащая всему нашему сегодняшнему мироощущению…

С.З.: И, на мой взгляд, противоречащая самой природе театра. Трагедия – это ведь тоже игра; а игра – преодоление трагедии.

И.Р. Сегодняшний бардак без иронии воспринимать невозможно. Не случайно сегодня пышную победу на сцене празднует трагикомедия. Хабаровчане убрали комедию и не получили трагедии, проиграли.

С.З. Студия театра «Манекен» из Челябинска, спектакль «Клиника». Психиатрическая клиника населена симпатичными чудаками, затевающими неожиданные игры с предметами и понятиями. В финале все уютно располагаются вокруг диапроектора и смотрят фильм про симпатичного Льва – того, который «самый-самый».

И.Р. О воспитанниках Владимира Филонова хочется сказать много хороших слов. Они талантливы. И Филонов талантлив.

Но у них другой крен, в отличие от хабаровчан. «Клиника» - спектакль вольной формы, состоящий из откровенных миниатюр. Они из вольного стёба не вышли на трагедию. А зацепки к этому они мне давали: вспомните сцену посещения родственников, где ситуационно заложен колоссальный конфликт. В череде очередных клоунов, которые пришли из так называемого нормального мира, есть одна фигура совершенно не клоунская. Женщина, которая погружена в истинное горе и смотрит в воображаемое окно с истинным страданием. Если бы они это развили… Это ведь был знак великого содержания. Тут могла родиться сильная мысль. А когда мысль рождается из шутки – она мудрей и действенней.

С.З.: «Класс экспрессивной пластики» Геннадия Абрамова, Москва. Спектакль «Дальше было раньше».

Мне было бы, наверное, легче смотреть этот спектакль, если бы известный режиссер не заявил связи – пусть только ассоциативной – своего сюжета с «Фамами и хронотопами» Кортасара. Если не искать в спектакле фамов и характерного различия между персонажами, если не искать в изящных трюках некоего внятного содержательного смысла, может быть, сама форма смогла бы стать достаточным содержанием спектакля для меня, смущенного зрителя…

И.Р.: Геннадий Абрамов и его студия – это люди, которые ищут новые формы. Есть целые направления театров-лабораторий. А результаты лабораторных поисков потом берут на вооружение другие театры, и дай Бог москвичам такого результата. Такой театр волнует жизнь формы. Театр ставит задачу и ее исследует, не заботясь о зрительском сопереживании. В принципе это ценнейшие исследования: сегодня театр требует бесконечного многообразия форм; и театры-лаборатории – первопроходцы.

Есть в Швейцарии блистательно последовательный театр-лаборатория Кристиана Маттиаса. Он берет проблему в самом общем, абстрактном виде: исследует в движении свойства квадрата, круга, эллипса; свойства материалов: вот что такое синтетическая пленка, гофрированная картонная коробка… Их очень охотно приглашают на фестивали, и потом самые разные театры используют их результаты.

Абрамов частично их такого, лабораторного, театра. Но не только: он – человек балетной закваски, он мыслит абстрактным движением. А сыграть роль для актера – значит измениться. Для балета нормально изменение без причины; но по мне – в абрамовском спектакле нечетко заданы правила игры, спектакль несколько размывается между балетом и пантомимой: не совсем абстракция и неясен смысл.

С.З.: «Три новеллы о смерти», спектакль театра «ЧелоВек», режиссер И. Григурко. Яркая, броская, почти кичевая по своей смысловой определенности пластика… и обескураживающе примитивные истории. Другая, в сравнении с москвичами, крайность: абсолютная понятность героев делает их марионетками: они, кажется, не очень интересны режиссеру, настолько им не вырваться из того, что Григурко про них окончательно знает. И что он знает? В первой новелле – поэт, рабски зависящий от «музы»-случая, который может надиктовать все, что угодно. Во второй – режиссер наказывает героиню за «грех» страсти, из которой (страсти) сам же не дал ей никакого выхода. В третьей – жизнь героя рабски проиграна в конфликте… просто с пустой бабой.

И.Р.: Мне нравится эта работа: я люблю авторское искусство, а это целиком авторский «григурковский» спектакль. Наиболее завершенный Григурко – в последней новелле, где он сам играет, и где играет великолепная актриса Ольга Фоменко. Здесь все внятно по мотивировкам, и конфликт, в отличие от первых двух новелл, достигает максимума. Разговор «художник и общество» не нов, и здесь художнику противостоит пошлость; но здесь – хорошая, свежая, острая форма, обеспечивающая мой человеческий интерес.

С.З.: «Сон в летнюю ночь» по Шекспиру. Театр «Куклы-Великаны», Бийск. Большой замах: и драма, и пантомима, и балет. В итоге же спектакль проваливается в пустоту между неосвоенными жанрами: текст звучит монотонно и вытесняет и пантомиму, и балет. Жаль: интересно было бы посмотреть этот уникальный, единственный в стране театр – пусть в том же Шекспире, но в «родном» для театра, «кукольно-великаньем» представлении.

И.Р.: Насколько меня при знакомстве на гала-концерте очаровали бийские куклы, настолько меня не удовлетворил этот спектакль. Взяли Шекспира, не проникнув в Шекспира. Взяли Шекспира как повод для формы, а Шекспир задавил своим содержанием; они не разглядели у него характеров, а без этого Шекспир отказался с ними сотрудничать.

С.З.: «Этиноль» (галлюциногенный антидепрессант). Спектакль театра-студии «

Аритмия» (Челябинск). Режиссер В. Савченко. В общем, простая мысль, не без доли сарафанного патриотизма: как, подорвав пьянством силы к сопротивлению, попадает русский человек в плен чужих ритмов, чуждых галлюцинаций, чужой, наглой, попсовой «культуры». Но, к счастью, этим дело не ограничивается: и с «нашей», и с «той» стороны в темповом (40-минутном!) зрелище успевают прорисоваться живые, объемные, трогательные и в своей узнаваемости «наши», и в своей замороченности – «ихние». Эти дети – настоящие артисты, хорошо понимающие про нашу «взрослую» жизнь.

И.Р.: Мне очень понравилась «Аритмия». Они – искренни. Они честны – так же, как их драматург-режиссер честен перед ними, когда обсуждает с ними самые взрослые проблемы. Он не прячет голову под крыло, понимая, что взрослые проблемы уже перед ними стоят, не устраивает ни соплей, и пошлостей на сцене, при всей смелости мизансцен. Савченко не только любит, он уважает своих юных артистов. И вот ведь какая штука драматургия (она, впрочем, научилась этому у эстрады и цирка): финал вовсе не обязан вытекать из предшествующего, финалом можно все перевернуть, а не обобщить. Так они своим трепетным финалом все к чертовой матери переворачивают – среди этого смеха, веселья, американизмов в русском затуманенном сознании. Неожиданно, светло и закономерно.

С.З.: «Почему я лучше всех». Саратов, Академия театральных художеств, режиссер Иван Верховых. Спектакль по Даниилу Хармсу – самый внятный, вкусный по слову, точный и бесстрашный по стилю: перед чудовищными порой абсурдами Хармса здесь не останавливаются, находя им точную интонационную и пластическую форму. Высочайший профессионализм: можно представить этот спектакль и победителем любого фестиваля драматических театров. И блестящие артисты, прежде всего Елена Блохина (заслуженная артистка России) и Виктор Скородумов.

И.Р.: Этот театр любит автора, к которому обратился (в отличие – так уж получилось – от бийского Шекспира). Любит, очень четко для себя понимает, что их этого театра он может черпать и черпать. И идет вглубь, вглубь. Видно, что этот спектакль – не только плод неспешных размышлений. Они не только хорошо почувствовали автора, они нашли много вещей в театральных эквивалентах, во фразах, положенных на действие. Великолепные, тонкие, вкусные вещи нашли. Когда совершается такой процесс, провинциальный театр не носит ни малейших следов провинциализма (которым, как плесенью, оброс, например, застоявшийся Малый театр). Был масштаб размышлений и масштаб реализации. Может быть, единственное пожелание этому драматическому театру, приехавшему на фестиваль пантомимы, - это большей работы над музыкой тела. Тогда этот прекрасный драматический театр прошел бы дальше по пути к тотальному театру, где все сойдется.

С.З.: Иркутский театр пантомимы Шевченко. Спектакль без названия. Пустынный зал художественного музея. Зал скульптуры. Пожилая смотрительница, любовно обихаживающая своих каменных «постояльцев». Потом – обвал пошлости: толпа зрителей, по-хамски «осваивающих» искусство и вытесняющих, прямо низвергающих прекрасные статуи с их пьедесталов. Итог – руины, напоминающие свалку из хабаровских «Крыс»…

И.Р.: У меня ощущение, что это не спектакль, а заготовки к спектаклю. Но заготовки, которые обещают стать интересным спектаклем. Шевченко остается Шевченко, дай ему Бог здоровья. Но это – процесс работы. В драматургии много еще не найдено по мотивировкам, но это, с моей точки зрения, не грех номер один. Этот грех поправим. Не найден пока способ доказательства теоремы, что конфликт серьезный: серьезный и для меня, зрителя. Взаимоотношения заявляются, потом распадаются, и я не очень понимаю, почему. Это главное. Есть несколько очень хороших предложений по повороту сюжета. Но их нужно еще доказать, как теорему. И если это произойдет, если их максимумы станут их минимумами, - я уверен, они решат проблему, которая меня сегодня… поцарапала. Старушка-смотрительница (Людочка Байкалова, чьи возможности мы очень хорошо знаем) должна превратиться в роскошную по пластике героиню к финалу…

С.З.: Да, и тогда она сможет противостоять тому разрушению, которое осознается в спектакле как жгучая проблема.

И завершили фестиваль «Записки сумасшедшего» - мимодрама по мотивам рассказов Гоголя и Салтыкова-Щедрина. Студия Игоря Григурко в уланудэнской академии культуры. Впечатления Ильи Григорьевича через минуту после спектакля:

И.Р.: Как удачно складывается программа! Для меня сегодня, в последний конкурсный день, - кульминация фестиваля! Сейчас я не член жюри, а просто зритель. Ну, в конце концов, я тоже человек и имею право. Сегодня у меня был праздник оттого, что свою работу показал необыкновенно талантливый человек. Завтра на обсуждении я с ним буду ругаться по-черному. Потому что он предъявил много золота, но распорядился им дешево. Недостает внутренних сюжетных связей и мотивировок. Сверкает донышко необыкновенного кувшина, а каков кувшин – мне не дано понять. Мы потом с вами пойдем с холодным носом в анализ и будем ругаться. Но сегодня у Григурко колоссальная фора – именно у меня, зрителя. Сегодня не хочу анализировать, они мне песню спели!

С.З.: Гоголь и Салтыков – материал сверхдраматический. Кажется, здесь слово достигает такой остроты, что само просится в иные формы: наверное, в пантомиму раньше всего. Мне очень мила зрительская реакция моего собеседника, но признаюсь, что у меня таки нос холодный. Я думаю, что в этой пока вполне учебной работе еще и донышка того кувшина не видно. Но как бы то ни было, сам образ золотого кувшина мне кажется на редкость удачным для фестиваля в целом. Это был настоящий пиршественный стол с золотым кувшинов в центре.

Сергей Захарян

Фото Александра Сидорова и Николая Благонравина