Максимов М. Без названия

Максимов М. Смена, 1993, 17 апреля, №95-96, С.5 Новая Россия 1995 №1, С.62-63

С Богом мы договоримся

Театр «Дерево» родился пять лет назад. Бывший мим полунинских «Лицедеев», шоумен и хореограф рок-группы «АВИА» Антон Адасинский после годовой лабораторной работы со своими актерами показал на Дворца молодежи, в свой день рождения, спектакль «Область красного цвета». Было это 15 апреля 1988 года. До отъезда из Петербурга в Прагу (август 90-го года) «Дерево» выпустило еще три спектакля, несколько уличных перформансов. Вокруг «Дерева» не смолкали разговоры о наследовании (или эпигонстве) |традиций японского танца буто. Возникло несколько трогательных телерепортажей.

Из символа «второй культуры» «Дерево» быстро превратилось в явление из разряда элитарных ценностей. Посещение спектаклей «Дерева» стало непременной принадлежностью престижного культурного набора. Возник и особый зритель, устремленно и любовно разгадывающий замысловатые пластические иероглифы этой группы бритоголовых людей. В театральных кругах «Дерево» объявлялось то новым словом, то шарлатанством. Покуда продолжались споры – география маршрутов «Дерева» по миру расширялась, в Пнтере артисты бывали все реже. Однажды, почувствовав, что в родном городе решить самые элементарные проблемы театра не может никто, «Дерево» эмигрировало. Но, как оказалось, не навсегда

Показав не так давно на сцене «Балтийского дома» свою последнюю премьеру «Всадник», а также моноспектакль актрисы Елены Яровой| «Поиски женской линии», приняв участие в двух фестивалях, «Дерево» обосновалось теперь в двухэтажном доме возле метра «Чернышевская» под одной крышей с коллективом «Лицедеев». Здесь нет сцены, залы. но все-таки – свой дом...

– Антон, скажи, не менялся ли состав «Дерева» за эти пять лет?

– Нет, все те же лица. Два основных наших лидера – две женщины, которые прошли со мной весь пятилетний путь без единой паузы. Таня –Хабарова и Лена Яровая. Леша Меркушсв и Дима Тюльпанов исчезали из компании на какое-то время – их отрывали жизненные проблемы. И засчет этого круга реальной жизни они очень сильно отстали...Но сейчас держатся на волне. Я этому рад. И шестой – это наш бессменный директор Олег Шац, он прошел путь от звукотехника до менеджера международного класса. Сейчас он в России почти не появляется – заключает контракты, работает.

– Не разочаровало ли тебя то, что встретили «Дерево» без фанфар, что резонанс от вашего возвращения был какой-то очень уж негромкий?

– Это в порядке вещей. Ведь в нашей стране народ необычно честный, до патологии. Если на Западе – сверкания зубами бесконечные: «файн», «гуд», то здесь – если это хорошо, то это хорошо, если нет – так нет. Ведь очень много проблем сейчас. Мы вернулись в страну, где все просто на грани гибели. Я вообще удивился, что люди еще в театры ходят, говорят о спектаклях...

– Антон, почему все-таки «Дерево» вернулось?

Мы вернулись, потому что нас там очень сильно достало...Ста ло понятно, что там ты никогда не будешь своим. Ты можешь там жениться, влюбиться, лечь с любыми женщинами в постель – но все равно будешь гостем, когда-то – может быть, тысячу лет назад но приехавшим из другой страны. Вот этот холодок, недопусканне до каких-то вещей...

– А конкретно?

– Это проявляется в тончайших деталях. В том, что разговор не до конца. Реакция на спектакль, на работу, на репетицию – не до конца.

И конечно, наш аккумулятор, который мы здесь подзаряжали, начиная со дня рождения и до отъезда, – он подошел к концу. Здесь мы подпитывались землей. Не скажу «родиной» – просто землей, на которой были рождены.

Там мы не подключились. Были попытки – разрывало по-страшному. Появлялись чисто холодные спектакли, утонченные. Мы так два месяца поработали – и выкидывали, потому что... ну невозможно! Это вот то, что называют «европейский театр». Мы не хотим это делать.

– Антон, а после трех месяцев, проведенных здесь, у вас у всех нет ощущения, что вы достаточно подзарядились и теперь неплохо было бы снова поработать в нормальных человеческих условиях?

– Мы наелись... На своем автобусе мы наездили – не поверишь! – 180 тысяч километров.

– У вас был свой автобус?

– Да. Мы в Праге-то находились всего два месяца в году. В основном – ездили. Были во всех европейских странах, в Америке, Израиле, Мексике. А в Праге была лишь база в театре «Бранник» – там мы репетировали, делали спектакли.

– Ну а кто организовывал вам поездки?

– Есть агентство в Амстердаме, с которым мы заключили контракт на три года. Спектакль стоит от пяти до восьми тысяч долларов. Мы платили им двадцать процентов.

– Контракт не истек?

– Нет, но я бы не хотел его продолжать, потому что эксклюзивные права – это дело непростое... Нам уже давно хотелось здесь работать, а нас все продолжали отсылать по разным странам. Это было нужно тогда, когда нас мало знали, а сейчас у нас столько контактов, что мы вполне можем работать без посредников.

– То есть ваше возвращение не связано с тем, что интерес к «Дереву» в Европе пропал?

– Нет, мы могли так жить всю жизнь. Театр нам дали. Меня профессором пригласили в Пражский институт искусств.

– У тебя ведь были прежде опыты подобного рода?

–Конечно. Я вел занятия со студентами во многих странах. В театральных школах Дюссельдорфа, Сан-Диего, Иерусалима...

–И как назывался твой предмет?

– «Дерево-театр». Там были актерские веши, движенческие структурные, философские...

– Квартирами в других странах вы не обзавелись?

– Нам это не нужно, ведь приходится слишком часто менять место жительства. Нам проще взять жилье в аренду – как мы под Братиславой, в деревне, нашли себе дом и там жили. Огромный дом с участком. Утро, солнце. Тишина.

– Антон, ну а как семейное положение решается у тебя и твоих ребят?

– Решается просто – времени нет. Мне хотелось бы попробовать воспитать человека – но мне и так приходится воспитывать несколько людей сразу. У меня нет возможности еще положить свои силы на организацию жизни нового чело века. Тем более, в этой стране, где его нечем кормить...На сегодня семьи нет ни у кого из наших актеров.

– Ну в таких случаях семьи возникают внутри театра!

– Мы все время вместе, с утра до вечера – в одном автобусе, в одних отелях, на одних гастролях. Мы как одна семья. Смешно, если кто-то будет еще считать: вот это моя жена...

– То есть?

Проблема секса – она вообще питерская... Как сказала Лена Яровая перед своим спектаклем, когда зал был битком набит: «Кошмар! Всех же поиметь надо!...» Понимаешь, ведь когда выходишь на сцену, то обязательно участвуешь в каком-то совместном энергетическом акте – а это лучший вид сексуального акта. Но если у тебя при этом в жизни есть обязанности – физиологические, моральные – перед каким-то конкретным человеком то это будет лажа, потому что ты как актер уже имеешь какие-то запреты. А ты должен в принципе любить всех, ты должен быть влюблен в каждую женщину, которая на тебя смотрит из зала, в каждого мужчину, который на тебя смотрит... Тогда будет праздник обязательно.

– То есть вся сексуальная энергия уходит в творческую? Полная сублимация?

– Вся – она уйти не может! Она уходит и тут же возвращается. Потому что никогда эта связь не бывает односторонней. Сразу тебе придет столько же, сколько ты отдал. Поэтому на реальную жизнь, реальный секс, конечно, сил хватает. Их еще больше становится. И с такой легкостью живешь реальной жизнью!

Наша пятилетняя работа – упражнения на медитацию, какие-то сложные, астральные вещи – она дала нам такой заряд, провела такой шрам на душе и на сердце, что сейчас реальная жизнь приносит еще больше радости! Еще больше поглотаешь каждую секунду. И все жизненные сложности, и тоска, и недуг – все это идет в плюс. Если есть запрет или какие-то религиозные формы насилия над этим чувством – это все, конец. Я с трудом сейчас общаюсь с людьми, которые увлечены религией... Невесело. Они правильно все говорят, классно – но так невесело!

– Антон, а разве у «Дерева» нет своей религии?

–Есть. Религия игры. Во-первых, она необходима, чтобы никого не доставать в жизни... Вот мы собрались – поговорили как люди, разобрались с техникой, с деньгами, с машиной. И начинается религия игры. Она очень тонкая, и совершенно ненавязчивая. Ведь тело «игральное» легче, чем тело физическое. Тело персонажа отсутствует – персонаж не касается земли. Когда общаются персонажи – и в семье легче, и в жизни легче, и в автобусе легче. В импровизации тем более...

– Антон, у меня после «Всадника» осталось непростое ощущение. Мне кажется, что элементы «лицедейства» очень серьезно разрушают саму идею «Дерева», его самобытность. Эти «блестки» оборачиваются капустничеством, эстрадностью. А главное – зритель на это больше всего и реагирует.

– Тебе кажется, что здесь кроется опасность?

– Естественно.

– Однажды я понял, что очень многое из того, что мы делаем, будет отторгнуто людьми всегда. И это отторжение нарушает важный баланс. Слово «театр» должно быть понятно любому человеку. Иначе наш театр становится не театром. Мне нужно, чтобы десятилетний ребенок как завороженный на нас смотрел и не плакал, чтоб бабушки не плевались в лысые черепа, а тоже смотрели... Я должен найти баланс между тем «Деревом» и этим. Думаю, что мы еще сделаем одну пробу с перебором в сторону клоунады, комедии дель арте, прямого веселья, блесток – сделаем специально, чтобы попять, до какой степени можно здесь идти. Потому что у нас есть в левой руке ТА наша жизнь, полностью сохраненная, прекрасно ощущаемая, но нужно понять еще границы ЭТОЙ жизни... Я работал клоуном шесть лет. Я знаю, что это такое.

– Выходит, зритель для тебя сегодня более важен, чем в прежние времена?

– Гораздо! С Богом мы договоримся. И с нашей смертью мы договоримся. А вот с людьми договориться, передать что-то, к чему бы они успели подключиться – это сейчас самое главное. Мы сейчас потеряем всех своих прежних зрителей. Те, кто ходил на то «Дерево» – к нам ходить уже не будут. Хотя пока они ходят, пятый раз уже, ожидая...что мы сейчас снова разденемся донага и станем прежним «Деревом». А их ожидания опять обмануты.

– Значит ли это, что «Дерево» расстается со своими корнями – танцем буто?

– А кто мне скажет, что такое танец буто? Никакого нет танца буто вообще. Не считай, что если ты побрил голову, побелил рожу и медленно зашевелился – то это буто-танец. Да бутылка водки – буто-танец!

Вот смотри. Я выхожу на сцену в качестве Пьеро. Номер готов от начала до конца: крест, охранник, Левий Матвей, снятие Христа... Момент же был такой в жизни когда-то – снимал же один человек другого с креста. Сначала он освободит ноги, потом одну руку, и тело повиснет на одном руке. Момент был же такой? Должен был быть. И когда он взял его за ту руку, которую держит еще веревка, и обнял его за талию, чтобы поддержать, пока обрезает – наверняка был такой «момент танго», который меня интересует. Не считай меня сумасшедшим. Возможно, в этот момент я что-то испытываю. И когда я поворачиваюсь к залу – я поднимаю глаза и смотрю вверх. Пусть я дурак Пьеро и хочу найти Бога, который сделал ЭТО. Какого черта ты вставил в человеческую оболочку духовный материал, потом бросил эту оболочку, и она теперь передо мной мучается? Ты забрал свою душу обратно. За что? И вот в эту секунду – форма кончается. Потому что на каждом спектакле я делаю это по-разному, я не могу это делать одинаково. Я там завожусь, конечно, у меня крыша едет в какие-то моменты, и я смотрю поэтому каждый раз с новым вопросом... Где буто? Буто – ведь это результат. Если ты увидишь Казу Они, ты. может, будешь смеяться – вот это и есть основатель буто-танца? Этот сумасшедший старик в дурацком женском платье?.. Но в зал, где он выступает, не попасть за месяц. Он гоняет по сцене мяч, тихонечко так... Буто ли это? Дурацкая фонограмма, ужасного качества, звук поезда – он в сомбреро бежит за ним, делает фактически пантомиму. Он не кричит, с него не хлещет пот, он не ломает себе руки, не висит вниз головой. Он стоит на сцене, в женской большой шляпе, смотрит в зал – и я смотрю только в его глаза, меня не интересуют его движения, потому что все эти движения я могу повторить. Да и ты можешь...

–Он видел твои спектакля?

– Да, и он сказал, что у нас буто гораздо больше, чем у многих других японских танцовщиков. Сейчас форма не важна совершенно. Нет и не может быть сейчас эклектики – законов-то нет.

– Никаких?

– Внутренние законы есть. Какая-то внутренняя линия: зачем я это делаю...

– Антон, но у твоих актеров есть какой-то тренинг?

– Конечно. Сейчас мы больше занимаемся интеллектуальным тренингом. В основном – тренинг в сторону создания хороших вибраций вокруг себя своего существования.

– Но есть, наверное, и элементарный, физический?

– Самый обычный, от всех видов танца до движений по уничтожению стереотипов тела... Главное – быть в форме. Быть инструментом, которому подвластна любая задача.

– Ну а, скажем, употребление алкоголя допускается?

– Абсолютно допускается. Слушай свое тело – оно тебе скажет, что делать, нужно тебе пить или отдыхать. Я не курил три года, потом вдруг закурил, в один день бросил опять. Теперь удивляюсь, как я вообще курил Все можно. Все нужно делать! Закон – это стыд, в первую очередь...

–А наркотики?

– Если хочешь курить – кури. А сильнодействующих никто не искал никогда... Изменения с тобой происходят необратимые, и это просто опасно для работы становится. Я хочу иметь контроль над всеми своими действиями. И кроме того, это очень простой путь прыгнуть по лестнице туда, куда очень трудно добраться. Надо забираться по ступенечкам, а тут – бах, и сразу на пятый этаж улетел...

Вообще театр – место грешное. Мы все, кто в театре – с грешком. Что такое грех, что такое белый дьявол... Почему актеров в церкви не хоронили... Почему ты нарушаешь закон Бога, когда впускаешь в себя чужую душу... У меня пока вопросов масса,

– Сколько лет «Дерево» будет существовать?

– А «Дерева» уже как бы и нет. Оно существует только во время спектаклей. Мы родили идею, которая в Европе уже живет сама по себе, у нас много последователей. Миссия сделана. Мы можем сидеть, общаться, загорать, ничего не делать.. А «Дерево» живет. Ну а если речь о нашей компании...

У каждого человека в среднем от пяти до восьми друзей, достаточно близких. Эти люди как бы компенсируют его неполноту. И когда он собирает вокруг этих людей, возникает единый организм – сердечный, астральный, какой угодно. Возникает кулак. «Дерево» – это как раз та самая компания. И каждый из нас живет столько же, сколько живет этот кулак. До конца наших человеческих дней. Думаю, что мы умрем... с небольшим разбросом. Я говорю об одном человеке, который называется «Дерево». И поэтому сюда чужой не прилет и двойников не будет...