- Известный иркутский критик Публий Вергилиан в газете «Обеспеченная старость» напечатал недавно статью под названием «Настенькины слезки», где, разбирая дальмаро-крюково-охлопковскую «Тишину», вспоминает старую, по той же пьесе, постановку Театра им. Моссовета, в которой великие Плятт и Раневская как бы одним своим актерским масштабом оправдывали смысл пьесы («Дети, берегите родителей!»). Ну зачем лезть в такую глубь времени? Я могу и дальше – «Тишина», в которой играли Ермолова и Сумбатов-Южин (редкая, неудачная, а потому малоизвестная, постановка Немировича-Данченко в Малом театре). Помнится мне… впрочем, многое по времени забылось, да и бог с этим!..
- 3.
- … «Как, а ты не считаешь, что бомжей надо бы, как и стариков, - того?» - возможно, спросят меня. Нет. Сегодня – бомж, завтра, глядишь, или послезавтра – за рулем «Линкольна». (См. финал фильма Чаплина «Золотая лихорадка») у иных капков – масса совковой генетики. И вообще, человеческим материалом разбрасываться нельзя. Гомо сапиенс с детства должен свыкаться с мыслью о смерти. Она должна быть психологически естественна, органично-спонтанна, как представление о «циклах»: ясли, детсад, школа, вуз, работа (творчество), пенсия и – ликвид. Тогда и жизнь будет гораздо продуктивнее.
- Это есть и в его спектакле «Женщина с витрины» (о котором ровно 2 года назад, 28. 02. 95, была напечатана в «ВСП» моя статья «Еще один Пигмалион, или Чучело гороховое»).
- Он, поклонник Чаплина, что естественно (иногда «цитируя» его) коснулся главного нерва гения – того, что и сделало его таковым: художественности социальной.
- Высоко ценя В. Шевченко, я думаю, что это лучшее из того, что я видел у него.
- Тут Женя от нечего делать, машинально разворачивает рваную газету, просматривает позевывая и вдруг… переполошился: «Гляди, - толкает Валеру, - да тут написано, что у тебя нынче юбилей!» - все это, естественно, жестами… Тот не верит, хватает клок газеты: и вправду!.. И начинается «пиршество» - вязь пантомимических кружев: из газеты «лепится» и бутылка шампанского, и рюмочки, и куриные ножки, кои с аппетитом «обгладывают» бродяги, - и все, чем богата их фантазия, это и дает-то им счастье, охмелев от которого, они под конец засыпают, накрываясь бумажными лоскутьями. Свет сумеречно тает. И тут наступает нечто гениальное. Из черноты дальних кулис в луче прожектора являются, вышагивая будто журавли, ступая осторожно будто по зыбкой глади вод, два «мимических» призрака – клоуны в ослепительном белом, с «мертвенными» густо напудренными лицами. Они движутся к рамке, к спящим, неся на вытянутых руках скромный тортик с двадцатью трепещущими огоньками свечек. Бродяги просыпаются просветленные. Как уже в ином, лучшем мире. Вне земных страданий и иллюзий. Апофеоз!.. Зажигается свет, выходит вся труппа (или «штат» театра пантомимы). Зал, аплодируя, встает. Шедевр!
- …Они просыпаются где-нибудь в парке на лужайке, укрывшись ночью старыми газетами. День предстоящий тосклив, в желудках, как в карманах, пусто, и, должно быть, «поправиться» хоцца… Перспектив, однако, видать, никаких.
- Словом, было пышно, «полночашно» чествовали В.Ш., а он «в ответ» как бы по контрасту дал под финал с Евгением Мурашовым очаровательную сценку – из жизни бомжей.
- Но помню хорошо, как «эти господа», иначе, «капки» (понятие, социально противоположное понятию «совки»), богато одаривали «кумира», а один, капок-дружок, даже сам («знай наших!» стал коряво разыгрывать на сцене воображаемое «распятие пузыречка».
WikiCrowd v.200.0.17 by Stas Davydov and Outcorp.
License: LGPL.